Восемь цветов радуги

10:55 

Вансайрес
...ну а что – вот представь – что б если вдруг лазурными стали травы, а зелёными стали – песни?
Нет, это не тот текст, что про фем!Тацумаки. Это другой, написанный раньше. Но тоже гет :-D

Название: Разрушающая волна
Автор: Мария Хаалия
Бета: Essy Ergana
Фэндом: ориджинал
Жанр: драма, местами попадается романс
Рейтинг: PG
Размер: миди
Статус: закончен
Предупреждения: ГЕТ!
От автора: Действие происходит в Астанисе, мира «Пророка, огня и розы», лет этак на 500 раньше описанных в «Пророке» событий. Другой связи между текстами нет.
Summary: Повесть о честолюбивой деве, о чувствительном юноше и о том, как любовь, столкнув два совершенно непохожих мира, вопреки литературным канонам, не побеждает всё.

читать дальше

Music:

@темы: текст, Астанис

URL
Комментарии
2012-01-03 в 10:56 

Вансайрес
...ну а что – вот представь – что б если вдруг лазурными стали травы, а зелёными стали – песни?
Тайто Эрлу был привратником, охранявшим ворота из Нижнего Города в Средний и как никто понимал и стремление Тэйры вырваться из этих зловонных кварталов, где они оба родились, и остальные её честолюбивые мечты. Он и сам был честолюбив, и стремился взять от жизни всё, что было возможно в его положении. Они понимали друг друга в этом и не осуждали один другого за принцип «цель оправдывает средства».
Почему-то казалось, что Никандо Санья бы осудил.
Тайто Эрлу, коротавший ночь перед дежурством у Срединной Стены за игрой в шашки сам с собой, обрадовался, увидев давнюю подругу; он ни словом, ни намёком не упрекнул её за то, что она не появлялась предыдущие несколько месяцев — и это также было одним из его бесспорных достоинств.
(Преимуществ перед Никандо Саньей).
Тэйра поймала себя на том, что думает об этом, и разозлилась, но жизнерадостная улыбка Эрлу — которую, скорее, следовало бы назвать оскалом — быстро развеяла её мрачное настроение.
Она поняла, что, как-никак, скучала по нему.
Эрлу был грубоват — и внешне, и по характеру — и поэтому никак не мог найти ту женщину, которая захотела бы взять его в мужья, но Тэйра не разделяла предпочтений девушек, любивших одиноких и утончённых красавцев вроде Прекрасного Мечтателя, и Эрлу был как раз в её вкусе. Грубый, ни разу не утончённый, отличавшийся прямолинейностью, но в то же время не чуждавшийся колких, язвительных шуток, которые любила Тэйра; с ним можно было всласть поспорить, самозабвенно поругаться, облить друг друга ядом и даже подраться, чего иногда тоже хотелось.
А потом переспать — как ей нравилось, без всяких нежностей.
— Как же ты собираешься стать жрицей, если для этого необходимо быть девственницей? — озадачился однажды Эрлу.
— Я тебя умоляю, — отмахнулась она досадливо. — Если уж мне, грязной девке, удастся проникнуть в дворцовый Храм, то неужели такая мелочь составит для меня проблему?
— Ты, Ликия, настоящая змея, — заметил он не без восхищения.
И она осклабилась в ответ:
— Спасибо за комплимент.
Тэйра любила ходить по его дому без одежды и обедать прямо в постели — жареной курицей, да так, чтобы сок стекал с пальцев, и нужно было успевать его слизнуть, а также засушенным инжиром, единственной сладостью, которая ей нравилась, потому что никогда не продавалась в лавке её матери.
Эрлу всегда хранил в доме достаточный запас инжира — специально для неё. И когда бы Тэйра к нему ни заявилась, она могла быть уверена, что найдёт у него в шкафу своё любимое лакомство.
Так случилось и теперь. Они и не поздоровались, только обменялись ухмылками, а также парой привычных шпилек, создававших ощущение ни с чем не сравнимого уюта: в этом доме, наполненном ядом их привычных колкостей, Тэйра отдыхала от лицемерия, от притворства, от своих загадочных улыбок и умных замечаний, которые следовало вставить точно к месту.
Здесь она могла говорить всё, что думала об этих знатных господах на самом деле.
Сейчас она бегло обрисовала портрет Никандо Саньи, не жалея ни чёрных красок, ни язвительных замечаний по адресу беспочвенного мечтателя, который сорит деньгами и хлопает ресницами, который пришёл подметать Нижний Город своим шёлковым подолом и готов влюбиться в первую попавшуюся простолюдинку только потому, что она, видите ли, сказала что-то, нашедшее отклик в его душе — такой утончённой и уязвимой, что сейчас прямо растворится в воздухе.
— Девки бегают за ним толпами, — подытожила Тэйра, криво усмехнувшись. — А он влюбился в свою иллюзию. Смешно.
— Но, положим, тебе это на руку, — заметил Эрлу каким-то странно серьёзным тоном.
— Положим, нет, — отрезала она. — От таких мечтателей больше проблем, чем пользы, а моё тщеславие обойдётся и без его неуклюжих ухаживаний.
— Что-то оно похудело, твоё тщеславие, раз так.
— Зато твоё непомерно отъелось.
— Ты ещё скажи, что я в подмётки не гожусь Никандо Санье.
— А ты и в самом деле в подмётки не годишься Ник… — Тэйра осеклась, опомнившись. И сразу же сложила губы в неловкой попытке улыбнуться: — Шутка.
Но эта, чуть ли не первая в жизни попытка взять колкость обратно, была настолько несуразной, что у неё у самой свело от фальши зубы.
В комнате повисла тишина.
— Надо же, а ты и в самом деле в него влюбилась, — заметил Эрлу чересчур равнодушным тоном.
И это тоже было не похоже на то, как было у них всегда — притворные колкости и притворное равнодушие.
— Влюбилась? — переспросила Тэйра, нехорошо улыбнувшись. — Если мне захочется ребёнка, то я заведу своего. Не от тебя, разумеется, — добавила она таким тоном, что почти что почувствовала у себя на губах привкус яда.
— Если мне захочется завести себе детёныша гадюки, то я схожу за ним в аптеку. Или, на худой конец, найду в горах змею и буду с ней совокупляться. Короче говоря, я сначала сделаю всё это, и только потом, если ничего не получится, обращусь к тебе за помощью, — отпарировал Эрлу, хотя, как показалось, без особенного азарта.
Эта колкость, хоть и показавшаяся Тэйре лишённой знакомого вкуса и запаха, пресноватой, почти успокоила её — всё возвращалось в привычную колею. Но вслед за этим Эрлу сказал:
— Вот чего я не понимаю, так это того, что люди вечно говорят, что хотели бы найти родственную душу, того, кто их понимает, того, в ком они видят себя, как в зеркале. А потом влюбляются в свою полную противоположность; да ещё и в тех, кого за день до этого поливали помоями. Что это, если не лицемерие? Тем более странно, когда лицемерят те, кто, казалось бы, не выносят притворства в чувствах. И лицемерят перед теми, кому, как утверждали, не боятся показать свою настоящую натуру. — Он говорил отрывисто, и, чем больше пытался показать своё безразличие к случившемуся, тем лучше было видно, как сильно всё это его задело.
Тэйра поднялась на ноги, взяла кувшин с водой, в который за полчаса до этого насыпала лёд, чтобы приготовить лимонад, хладнокровно вылила всё это Эрлу на голову и посоветовала:
— Остынь.
А вслед за тем, не оглядываясь, вышла из дома.
Ночной воздух коснулся её лица, и только тогда она поняла, что щёки у неё горят, как от пощёчины.
Прислонившись к стене, Тэйра думала, что Никандо Санья, которого она видела три раза в жизни, умудрился теперь разрушить и это — тот единственный дом, который она когда-либо считала своим домом. Те единственные отношения, которые казались ей вечными и нерушимыми — такими, какие переживут всё: любые увлечения на стороне, месяцы разлуки, ссоры, предательство…
Передохнув и посмотрев на звёзды, хотя она не то чтобы любила любоваться небом и природой, Тэйра поняла, что пришло время возвращаться в господский дом.
Там её уже ждала толстая госпожа Сида, которая бросилась к ней со слезами на глазах.
— Тэйра, матушка объявила, что хочет отдать меня в ученицы жриц!.. — объявила девушка, хныкая. — Она упёрлась, как старый баран, и ничего не хочет слушать!
Колесо, которое однажды толкнула Тэйра, начинало медленно, однако неумолимо поворачиваться, и затеянная интрига приносила свой первый плод…
Тэйра умела успокаивать свою госпожу, умела она и приводить её к тем выводам, которые были необходимы ей самой.
— Подумайте, госпожа, — спокойно говорила она, раз за разом проводя гребнем по волосам девушки. — Ведь речь идёт лишь об ученичестве. Решение о том, стать в итоге жрицей или не стать, будете принимать только вы сама. Но если вы попадёте в Храм, то сможете каждый день видеть Мадэлину Санью, а она…
— …сестра Никандо Саньи! — перебила её Сида, широко раскрыв маленькие глазки, и вытерла слёзы со своего пухлого, румяного лица. — Верно, Тэйра! Как это я сама об этом не подумала! Судьба даёт мне шанс подобраться к нему поближе, а я тут реву, как дура!
«Судьба, как же», — подумала Тэйра, незаметно усмехнувшись, и подала госпоже шёлковый белый ночной халат, украшенный бахромой и кисточками.
— Но послушай, Тэйра, — вдруг спохватилась Сида, и лицо её стало озабоченным. — Жрица ведь должна быть девственницей! А я…
— О, не будут же они проверять это публично, — мягко улыбнулась Тэйра. — Я полагаю, что будет достаточно поручительства вашей матушки, а госпожа ни о чём не догадывается. К счастью, вы были достаточно осторожны, чтобы она ничего не знала ни об одном из ваших романов.
— Это всё благодаря тебе, — заметила Сида, которая была настолько довольна новой идеей, что даже соблаговолила одарить служанку своей признательностью.
«Да, это всё благодаря мне», — мысленно согласилась Тэйра, продолжая всё так же мягко улыбаться.
Уложив госпожу спать, она отправилась в свою комнату, однако сама не смогла сомкнуть глаз до утра: обдумывала свой план, дальнейшее поведение, все детали. Правда, изредка случались моменты, когда мысли вдруг покидали её голову, как будто их смахивали тряпкой для пыли, и тогда она смотрела в потолок неподвижным, пустым взглядом и чувствовала себя так, как будто потеряла память: в эти мгновения она не знала, ни кто она, ни что здесь делает, ни что будет дальше… Впрочем, к счастью, это быстро проходило.

URL
2012-01-03 в 10:57 

Вансайрес
...ну а что – вот представь – что б если вдруг лазурными стали травы, а зелёными стали – песни?
Где-то неделю или две спустя госпожа Вэнсан устроила тот праздник, на который явились Ида Санья и другие гости. Тэйра в этот день помогала готовить комнаты для тех, кто должен был остаться в доме ночевать, и поглядеть на праздник ей не удалось, но не то чтобы она об этом сожалела.
Однако после этого традиции требовали отправить госпоже Иде подарок, и для этой цели госпожа Вэнсан вновь выбрала Тэйру, уже успевшую заслужить благосклонность Санья в прошлый раз.
Та не возражала — она чувствовала себя совершенно излечившейся, и ей было даже любопытно снова поглядеть на Никандо Санью. Как он, интересно, перенёс своё разочарование?
Но, придя в дом, Тэйра застала в гостиной одну только Иду Санью — Мадэлина давно уже вернулась обратно в Храм, а Никандо, по-видимому, решил не спускаться. Или же ему просто не доложили о приходе гостьи?
Чувствуя потребность разобраться, так это или нет так, Тэйра, возвращаясь, сделала вид, будто потерялась в огромном доме Санья с его многочисленными покоями, галереями и лабиринтами переходов из одного павильона в другой. Ей без труда удалось подслушать разговоры праздно шатавшихся по галереям слуг, из которых она узнала: Никандо болен.
Услышав это, Тэйра ощутила странное чувство, похожее на испуг, хотя, сколько она себя помнила, ей не доводилось кого-либо или чего-либо бояться — так что не с чем было даже сравнить.
Так или иначе, она, стиснув зубы, бросилась искать его покои.
Найдя их, она заглянула в щель между неплотно притворёнными дверями и увидела его в постели, спиной к себе. Не убранные в причёску волосы разметались по всей постели и, свешиваясь с покрывала, доставали концами до пола — у аристократов были принято отпускать очень длинные волосы. Что ж, они могли себе это позволить: у них были слуги, которые подолгу мыли, высушивали и причёсывали всю эту красоту в то время, как её обладатели читали книжки, наслаждались засахаренными фруктами или предавались своим мечтам.
Тэйра вошла в комнату и закрыла за собой двери.
— Я услышала, что вы больны, — сказала она светским, любезным тоном.
Никандо молчал, и это раздражало её: в отражении большого зеркала, стоявшего по другую сторону кровати, Тэйра прекрасно видела, что он не спит.
— Надеюсь, не что-то серьёзное? — продолжала она так же любезно, не собираясь отступать.
Тогда он, наконец, повернулся к ней.
— Обычная простуда, — сказал он ровным тоном, не глядя на неё. — Не стоило волноваться.
Однако изображать равнодушие у него получалось плохо, и Тэйра внутренне этому порадовалась. Выглядел он плохо, хотя, с точки зрения идеалов красоты, даже лучше, чем раньше: бледный, с заострившимися скулами; под весенне-зелёными глазами залегли тени. Тэйра даже пожалела на миг, что не являлась поклонницей такого типа внешности.
Он был вновь закутан в халат, отороченный мехом, и на сей раз Тэйра заподозрила, что это не дань моде, а уступка слабому здоровью.
Она присела на кровать рядом с ним; разговор не клеился, но это не напрягало. Никандо по-прежнему не смотрел на неё и выглядел довольно холодным и оскорблённым — что ж, надо признать, у него был повод — но именно эта холодность и тянула к нему больше всего, и как-то даже веселила.
Тэйра начала болтать о каких-то пустяках, ничуть не смущаясь отсутствием ответов, и совсем, в глубине души, не желая их слышать. Он молчал, не поднимая взгляда — молчал довольно долго, а потом вдруг вскинул голову, и глаза его как-то нехорошо сверкнули.
— Вы что, издеваетесь надо мной? — спросил он тоном, который при всём желании нельзя было назвать вежливым.
Тэйра, не ожидавшая такого вопроса и такого взгляда, опешила, но сумела быстро взять себя в руки.
— Почему же издеваюсь? — спросила она всё так же любезно, однако с отчётливой ноткой прохлады в голосе. — Я услышала, что вы больны и захотела проведать вас, чтобы подбодрить и поддержать, потому что всё ещё чувствую себя перед вами виноватой. Простите, если что-то не так.
Несколько мгновений Никандо ещё смотрел на неё тем же взглядом, как будто хотел схватить её за горло и придушить на месте — не то чтобы ей это совсем не нравилось — но потом его, очевидно, начали всё сильнее и сильнее одолевать сомнения, и, в конце концов, он сдался, поверив в её игру и снова опустив глаза.
— В таком случае, благодарю вас, — только и смог сказать он, уже и без тени прежнего негодования в голосе.
В этом месте следовало подняться с его постели и распрощаться, но Тэйра почему-то медлила.
— Темнеет, — наконец, сказала она не самым уверенным голосом и изобразила на лице улыбку, которая, при некотором желании, могла бы сойти за кокетливую. — Если я задержусь ещё чуть-чуть, то ворота в вашем доме закроют, и меня попросту не выпустят назад.
Но Никандо не уловил намёка и продолжал молчать, рассеянно теребя в руках золотистую кисточку от своего халата.
— Где же я тогда буду ночевать? — спросила Тэйра, продолжая гнуть свою линию.
Тогда он сказал:
— Да-да, конечно, я не смею вас задерживать.
И теперь это уже его можно было бы заподозрить в издевательстве, если бы не непритворно печальный тон, каким он произнёс эти слова.
Это уже начинало раздражать.
— Может быть, у вас в комнате? — спросила Тэйра так свирепо, что Никандо вздрогнул и изумлённо вскинул взгляд.
Глаза его, и без того большие, а теперь ещё расширенные от удивления, были диво как хороши: зелёные-зелёные, как вода в пруде, или как травяное море на рассвете, да ещё и пронизанные золотыми искрами, будто солнечными лучами.
Продолжая смотреть на Тэйру всё так же ошеломлённо, Никандо поднялся на ноги, попятился к дверям, протянул назад руку и, наощупь найдя замок, повернул в нём ключ.
— Ну вот, теперь нас никто не потревожит, — сказал он, по-прежнему не отрывая от неё изумлённого взгляда, как будто кролик, загипнотизированный удавом. — Я скажу слугам, что переоденусь сам. А утром вы сможете выйти через восточную калитку, её никогда не запирают на ночь…
И в то же мгновение что-то, что заставило Тэйру совершить этот безумный поступок, схлынуло. Она снова стала сама собой и не могла понять, зачем осталась здесь, что теперь с этим делать?
— Знаете, это нечто странное. Меня так к вам тянет, тянуло с первой встречи, — продолжил Никандо дрожащим голосом, ещё не подозревая о произошедшей в ней перемене. — Вы сказали мне про письмо, но я потом подумал, что дело было не только в нём…
— Какая-то неловкая ситуация на самом деле, — сказала Тэйра деловитым тоном, как будто и не слыша его слов. — Мужчина и женщина в одной спальне, кто поверит, что между нами ничего не было, что мы только друзья? Может, я лучше лягу на балконе? Теперь весна, ночи стали тёплыми, я не замёрзну. Однако всё же не буду чувствовать себя так неудобно, как если придётся ночевать в одной комнате.
Лицо у Никандо вытянулось.
— А мы… только друзья? — сумел с трудом проговорить он.
Тэйра ничего не ответила, и тогда он, попятившись, рухнул на постель. Лицо его выражало такоё безнадёжное отчаяние, что ей по-настоящему стало его жалко, хотя сострадание никогда не входило в число её добродетелей.
Она придвинулась к нему и стала утешать.
— Вы замечательный, умный, красивый, добрый. Я вот думаю, что, может быть, обрету в вашем лице младшего брата, которого мне всегда хотелось иметь, — говорила Тэйра, обнимая его и гладя по волосам.
Правда, в то же самое время она прекрасно помнила о том, что у неё полно младших братьев, и ни к кому из них она не испытывает тёплых чувств, но это не мешало ей верить в собственные слова.
Никандо молчал и только вздрагивал время от времени, как будто от сдерживаемых рыданий.
«Великая Богиня, во что я вляпалась», — со злостью думала Тэйра, прижимая его голову к своей груди и глядя в раззолоченный потолок, на котором был выложен — судя по всему, драгоценными камнями — какой-то хитрый, запутанный узор.
Наконец, Никандо отстранился.
Тэйра боялась увидеть слёзы, но, к счастью, глаза его были сухи.
— Спасибо, я всё понял, — сказал он ровно.
Время клонилось к вечеру, но до ночи было ещё далеко, и нужно было чем-то занять тот промежуток, который отделял этот невыносимый момент до того часа, когда можно будет сослаться на сонливость и постелить себе постель — на балконе или где угодно.
Рука Тэйры почти неосознанно потянулась к гребню, который лежал на столике возле кровати.
— Давайте я причешу вас, — предложила она. — Я привыкла причёсывать свою госпожу каждый вечер. Я умею делать это хорошо и совсем не больно.
Никандо, безжизненно смотревший на смятое покрывало, вытканное цветами, пожал плечами и повернулся к ней спиной.

URL
2012-01-03 в 10:58 

Вансайрес
...ну а что – вот представь – что б если вдруг лазурными стали травы, а зелёными стали – песни?
Тэйра собрала часть его длинных волос в одной руке — для того, чтобы собрать все, ладони не хватало — и осторожно провела по ним гребнем. Чёрные холёные пряди, блестевшие, ароматно пахнувшие, скользили в её пальцах и были одновременно и тяжёлыми, и невесомыми — настоящий шёлк; постепенно Тэйру захватило то действие, которое она делала. Причёсывание, медленное и методичное, всегда успокаивало госпожу Сиду, но теперь оно успокоило, скорее, саму Тэйру — или, точнее, заставило её позабыть о прочих мыслях.
— Какие они у вас красивые! — сказала она с непритворным восхищением. — Любая женщина вам позавидует, даже я. Или, может, особенно я — я-то таким богатством не обладаю.
И она с некоторым сожалением дотронулась до своей заколки.
— Вам нравятся мои волосы? — переспросил Никандо Санья задумчиво.
— Да, конечно, — с жаром подтвердила Тэйра, заплетая из верхней части его волос косу. — Очень!
Увлёкшись своей работой — всё-таки, это было то, что у неё прекрасно получалось — Тэйра, не спросив никакого разрешения, сгребла со столика всё, что там было: ленты, нити жемчуга, цветы, заколки — и принялась творить такой шедевр, какого никогда не знала голова госпожи Сиды.
Закончив, она долго любовалась делом своих рук, а потом заставила Санью подняться на ноги и подвела его к зеркалу.
— Вы такой красивый, — щедро осыпала она комплиментами Никандо, стоя за его плечом и удовлетворённо улыбаясь. — Настоящее небесное создание. Чистое, открытое…
Она осеклась, заметив, что перешла с его внешности на характер, которого, в сущности, совсем не знала.
Никандо смотрел на собственное отражение тем особенным, задумчивым, отстранённым взглядом, который был Тэйре уже знаком, и она понимала: он где-то далеко.
— Знаете, я думаю, ворота ещё не успели закрыть, — вдруг сказал он мягко. — Пойдёмте, я провожу вас.
Тэйра поняла, что её выгоняют, и заледенела.
Впрочем, на выражении её лица это никак не отразилось, и она только сказала:
— Конечно.
Пока они шли вниз по лестнице, а потом по галерее, она была в каком-то оцепенении и ничего не соображала, но у ворот опомнилась.
«Не больно-то и хотелось!» — подумала она со злостью и, распрощавшись с Саньей особенно вежливо, ровным шагом пошла по аллее.
По дороге она сообразила, что то, чем всё закончилось, только к лучшему: как бы она объяснила госпоже Сиде своё отсутствие? Да и потом, зачем ей нужна была ночь, проведённая в покоях Саньи? Ну а то, что он её унизил, выставил за дверь после того, как сам же пригласил остаться, можно было пережить: она и не на такие унижения готова была ради достижения своей цели.
Придя к этим выводам, Тэйра совершенно успокоилась и в следующую неделю даже не вспоминала о Санье.
Зато вспоминала о Тайто Эрлу и решила, что стоит пойти и повидаться с ним — в прошлый раз всё закончилось не очень хорошо, но ни он, ни она обычно не помнили мелких размолвок.
Попросив ради этой цели у госпожи Сиды выходной, Тэйра собралась в Нижний Город и уже успела подойти к двери, когда её настиг голос другой служанки. Судьба сыграла одну из столь любимых ею шуток: именно в этот момент Тэйре принесли подарок от Никандо Саньи.
Услышав это имя, она замерла и вздрогнула, с неудовольствием чувствуя стаю мурашек, бегущих по телу. Какое-то время она просто не могла решиться открыть подарок, который был завёрнут в отрез ярко-алой шёлковой ткани и привязан к цветущей ветке абрикоса — так и стояла, держа его перед собой в вытянутой руке.
«Наверное, опять какая-то дорогая бесполезная безделушка», — решила Тэйра, в конце концов, и непослушными руками развязала шнур, скреплявший ткань.
Что-то прохладное и гладкое, не удержавшись в её ладони, выскользнуло из пальцев и упало на пол.
В первое мгновение показалось: змея.
Да, длиннющий толстый питон свернулся на полу в несколько тёмных колец.
Но, нагибаясь, чтобы подобрать подарок, Тэйра уже знала, что никакая это не змея.
«Да он же себе четверть волос отхватил, никак не меньше», — потрясённо думала она, сжимая в руке длинную шелковистую прядь.
— Покажи-ка, покажи, что тебе прислали, Тэйра? — закричала одна из служанок, находившихся в комнате, и с любопытством потянула к подарку руки.
Тэйра обожгла её таким взглядом, что девушка отскочила, как будто реально ошпарившись.
— Дотронешься хоть пальцем — отрежу тебе руку по локоть, поняла? — пообещала Тэйра, кровожадно улыбаясь, ещё до того, как сообразила, что делает.
А когда сообразила, было уже поздно.
Оставалось радоваться, что она сказала эти слова не госпоже Сиде — а ведь могла бы, если бы это та потянула свои пухлые пальчики к отрезанным волосам Никандо Саньи.
«Они мои, — подумала Тэйра, вернувшись в свою комнату и бережно укладывая прядь чёрных волос в шкатулку. — Только мои!»
Сладостная дрожь охватила её от этой мысли и от этих слов, и она произнесла их про себя ещё несколько раз, чувствуя, как внутри поднимается жаркая, томительная волна.
Спрятав шкатулку подальше, она накинула плащ с капюшоном и вышла на улицу.
Было около семи часов вечера, и заходившее солнце светило особенно ласково. Тэйра шла пешком под этими тёплыми весенними лучами, в неярком свете которых вся улица золотилась и утопала в мареве, похожим по цвету на карамельный сироп; деревья уже оделись нежно-зелёной дымкой, и теперь повсюду пахло клейкой листвой, набухающими почками, первыми цветами, травой после дождя.
«У каждого цвета также есть вкус, звук и запах, — думала Тэйра, или, вернее, мысли сами текли к ней в голову. — Цвет твоих глаз пахнет весенней грозой, на вкус он — гречишный мёд, а звучит как жалобная песня флейты…»
Она остановилась перед Алыми Воротами и вспомнила, как несколько недель назад их поперечные балки покрывал слой снега — теперь они были увиты цветами.
Постояв перед воротами пару минут и бездумно глядя на ещё не распустившиеся бутоны, свешивавшиеся с деревянных перекладин, Тэйра свернула налево — словно во сне, вспомнив слова Никандо про калитку, которая не закрывается всю ночь. Ум её работал в этот момент сам по себе, отдельно от неё, воспроизводя и дорисовывая план квартала Санья, а потом отыскивая на рисунке заветную дверцу в сад, сама же Тэйра шла вперёд бездумно, как по наитию.
Она нашла калитку и проскользнула в неё тогда, когда на цветущий сад уже опускались сумерки. Аромат листвы стал ещё сильнее, и в воздухе явственно запахло дождём, но земля под ногами Тэйры всё ещё была сухой и жаркой, прогретой солнцем до самых глубин.
Как будто где-то вдалеке раздался смех — или, может, звон колокольчика.
Так обычно смеялась Мадэлина Санья, и Тэйра с некоторым трудом повернула голову, ожидая её увидеть, но увидела только решётку, увитую цветами. Однако за этой решёткой, в полумраке галереи, кто-то скрывался…
Тёмная фигура метнулась куда-то, едва завидев Тэйру, и та вдруг почувствовала, как в глубине её поднялось что-то древнее и сильное — быть может, инстинкт охотницы. Ярость, восторг, азарт — ей хотелось одним прыжком настигнуть эту смеявшуюся над ней тень, схватить её и уже больше никогда не отпускать. Не отдавать никому, но утащить в глубины своей пещеры и там, освободив, холить и лелеять, позволяя лунному свету, проникающему сквозь потолок, белить и без того белую кожу, а мерцающим стенам — отражаться в древесно-зелёных глазах.
Однако на самом деле всё случилось совсем наоборот, и это тень схватила Тэйру за руку прежде, чем Тэйра успела догнать тень.
Ничего не понимая, но ощущая на своём запястье чужие пальцы, Тэйра побежала следом. Вокруг неё была сплошная темнота, и шорох листьев, и шёпот ветра, и далёкий гул грозы, и лёгкий перезвон где-то сверху; мир шептал, мир смеялся и плакал, мир стал вдруг весь — фантазия, волшебство и тайна.
Странные картины стали открываться перед Тэйрой как будто наяву. Она видела и чувствовала сырость своей пещеры, в которую притащила пленника.
Нависая над ним грозной тенью, она держала его во всех своих восьми мохнатых паучьих лапках и обещала, что вот сейчас он станет её обедом. А он только смеялся и выскальзывал, но не исчезал далеко, а возвращался, дразнил, смотрел своими зелёными глазами и ласково гладил по когтям.
И она, умилённая, вновь ловила его и сжимала — хрупкую, бесплотную фигурку. Когда она хватала его, чтобы убить и съесть, он выскальзывал, и она не могла причинить ему никакого вреда, но теперь, желая проявить свою любовь, она сжимала его всё более сильно, всё более страстно, и чем меньше она хотела причинить ему боль, тем больнее ему было, потому что он больше не сопротивлялся, не пытался убежать, и только молча смотрел ей в глаза, истекая кровью.
Что-то острое хлестнуло Тэйру по щеке, оцарапало, и она, облизнув губу, почувствовала медный привкус крови.
Тогда она пришла в себя.
Они сидели в беседке, с потолка которой свешивались вьющиеся растения, и одно из них оцарапало Тэйру, видимо, в тот момент, когда она опускалась на скамейку. Никандо Санья сидел напротив неё, и в темноте весенней безлунной ночи она видела лишь неясные очертания его лица и концы распущенных волос, развевавшихся от лёгкого ветра.
«Что это было? — хотелось спросить Тэйре, которая всё ещё чувствовала на своих висках капли ледяного пота, а в коленях и локтях — дрожание. — Что — невероятное, преобразившее всё вокруг, что унесло меня куда-то, как на огромных крыльях?»
И ей казалось, что она видела в слабо, по-кошачьи мерцавших в полумраке глазах ответ:
«Это мой мир! Понравился он тебе?..»
В реальности они не произнесли ни слова.

URL
2012-01-03 в 10:59 

Вансайрес
...ну а что – вот представь – что б если вдруг лазурными стали травы, а зелёными стали – песни?
Вдруг ночное небо расцветили разноцветные сполохи фейерверка; Тэйра вздрогнула от неожиданности и высунулась из беседки.
— Что это? Какой-то праздник? — спросила она, не удержавшись, и тут же пожалела об этом.
Собственные слова, слишком громкие, слишком резкие — хоть она и говорила вполголоса — разрушили волшебство, творившееся вокруг, и как будто перерубили невидимые нити, связывавшие её и Санью, и эту беседку, и этот его мир — зелёный, волнующий, шепчущий, шелестящий, качающийся над ней ветвями деревьев.
— Да, праздник, — ответил Никандо. И, помедлив, добавил: — Мне так хотелось, чтобы ты пришла именно сегодня.
Тэйра протянула руку и дотронулась до его волос — нет, волос как будто бы не стало меньше.
Тогда откуда же взялась та прядь?
Она осторожно придвинулась к Никандо на скамье, однако не вплотную. Он посмотрел на неё искоса, но не пошевелился, и какое-то время они сидели, любуясь ночным небом и расцветающими на нём картинами.
Потом фейерверк закончился, и вскоре стихли шум и музыка, доносившиеся из другой части сада, где Ида Санья, вероятно, собрала в этот вечер гостей.
Никандо и Тэйру окружила тишина.
Тэйра молчала; тогда Никандо, чуть вздохнув, поднялся на ноги и зажёг светильник.
— Пойдёмте, — предложил он.
Они прошли по тёмной галерее — дом вокруг как будто вымер, и в этой его части не светилось ни одного огонька, не было зажжено ни одной лампы, только мерцало крохотное пламя свечи, которую нёс в руке Никандо.
Тэйра смотрела на него, незаметно скосив взгляд. Теперь она видела, что он был без каблуков — вообще босиком, в то время как она сама — в обуви на высокой подошве, и от этого разница в их росте увеличилась. Видеть его черноволосую макушку на уровне своих глаз были и странно, и непривычно, и смешно.
Никандо затворил за Тэйрой двери своей спальни как раз в тот момент, когда снаружи по крыше забарабанили первые капли дождя.
Тэйра была уверена, что вскоре стихия разыграется не на шутку — она почувствовала это ещё вечером, в запахе дождя, разлитом в воздухе. Переждать грозу здесь, в уютно освещённой спальне, было приятно, и она с удовольствием опустилась в кресло, обтянутое красной шёлковой тканью.
Никандо забрался на постель с ногами и сидел, скромно потупившись.
Теперь, при свете, Тэйра ясно видела, куда из его причёски делись выстриженные волосы: коротко обрезанная прядь была стянута в небольшой хвостик, торчавший у него над ухом смешным хохолком.
Она чуть улыбалась, глядя на него, однако не знала, о чём с ним говорить.
Да и было ли им вообще, о чём говорить друг с другом?
Так и не дождавшись от Тэйры каких-то слов, Никандо поднялся на ноги и прошёлся по комнате, сцепив руки за спиной.
— У меня скоро свадьба, — сказал он, искоса и печально глядя на неё. — Должна быть.
— Ну, так это замечательно, — бодро отозвалась Тэйра, почти не покривив душой.
Он изменился в лице и отвернулся.
— Да, замечательно, — подтвердил он сухо. — И особенно замечательно, что вы за меня так рады.
Она ничего не ответила.
— Честно говоря, я просто не понимаю, как можно так… отступать назад после того, что было только что, — пробормотал Никандо, видимо, не сумев сдержаться.
Тэйра предпочла сделать вид, что не услышала этих слов.
— У вас такая интересная беседка в саду, — сказала она всё тем же бодрым, оживлённым тоном. — И фейерверк был роскошный. Спасибо, что вы даёте мне возможность иногда побывать в вашем доме и посмотреть на всю эту красоту вживую. Приобщиться к настоящим радостям столичной жизни, так сказать. Хотя, наверное, после вашей свадьбы это станет уже невозможно…
Никандо шумно вздохнул и, отойдя к окну, раскрыл ставни, чтобы посмотреть на дождь.
Снаружи дом заливали косые струи ливня, и серебристо-белые вспышки молнии полыхали среди чёрных туч.
— Ладно, — сказал Никандо куда-то в никуда и опять вздохнул.
Когда он вернулся на постель, на лице его снова была улыбка, как будто он долго собирался с силами, и вот, наконец, сумел собраться.
— Я люблю не только поэзию, но также и искусство, живопись, — сказал он немного грустно.
Тэйра напряглась: если сейчас её ждёт разговор об известных художниках, а также о современных течениях в живописи, то лучше сразу бежать отсюда без оглядки. Под проливным дождём.
— Хотите взглянуть на мою любимую гравюру? — продолжил Никандо.
Даже отдалённой тени подобного желания у Тэйры не было, но всё же она, пересилив себя, кивнула.
Он достал из комода стопку гравюр и, отделив от неё верхнюю, протянул её Тэйре.
Гравюра изображала наводнение: огромная волна с пенным гребнем вздымалась над крошечным домиком на утёсе и через мгновение должна была смести его, разрушить до основания, уничтожить.
— Красиво, — сдержанно похвалила Тэйра.
Гравюра ей понравилась, но она зачем-то специально говорила таким тоном, чтобы Никандо решил, что этот комплимент — лишь дань вежливости.
— Знаете, что мне больше всего нравится в этой картине? — спросил он, глядя в сторону. — Ощущение. Когда я смотрю на эту гигантскую волну, то чувствую, что есть что-то, что больше меня, что может в любое мгновение смести меня прежнего со всеми моими представлениями о мире, вкусами, привычками, желаниями. Смести, и уничтожить, и подхватить, и понести за собой, и открыть для меня новый мир… Я хочу, чтобы было что-то, что выше всех людских представлений о мужчине и женщине, о любви, о браке, о плохом, о хорошем, о том, как надо, и как должно быть. Наверное, я просто люблю волшебство…
— Так оно и должно быть, ведь ваша сестра — волшебница, вы привыкли к этому с детства, — заметила Тэйра.
Никандо снова посмотрел на неё таким взглядом, как будто она с размаху его ударила.
Однако через мгновение продолжил прежним тоном:
— И вот мне хочется отдаться на волю этой сметающей волны, и ощутить её силу, её могущество, её первозданную красоту… А для вас, наверное, всё иначе, — предположил он. — Вы бы хотели сопротивляться такой волне.
— Ещё бы, — усмехнулась Тэйра. — Кому ж охота позволить разрушить свой мир? Отдать добровольно то, что с таким трудом накоплено и заработано, какой-то там волне, неизвестно откуда взявшейся. И что будет дальше? Волна нахлынет, сметёт всё и двинется дальше, а ты окажешься у обломков дома и сможешь только вздыхать над потерянным богатством.
— В таком случае, я должен быть счастлив, — пробормотал Никандо. — Потому что мне нечего терять, и не над чем будет плакать, если в моей жизни всё-таки случится такая волна. Когда-нибудь.
Тэйра смотрела на него холодным взглядом.
«Хотела бы я тебя увидеть, если бы ты действительно потерял всё: свой дом, своё положение в обществе, свою беззаботную жизнь, — думала она. — Если бы ты вдруг стал нищим и попал в такую среду, в которой росла я. Как бы ты тогда заговорил про свою волну».
— Вы меня осуждаете, — заметил Никандо грустно.
— С чего вы взяли? — возразила Тэйра.
Дождь за окном перестал, и от былого волшебства в беседке осталась лишь тень — да и та казалась такой мимолётной, что невозможно было понять, было всё это на самом деле, или лишь привиделось.
— Я боюсь, что мне пора, — сказала Тэйра, поднимаясь на ноги. — Дождь закончился, и небо уже сереет — скоро рассвет.
Никандо не стал её удерживать, только растворил перед нею двери и поклонился.
— Вы только помните, что эта калитка, через которую вы прошли сегодня, всегда открыта, — пробормотал он. — Мы никогда не запираем её на ночь…
Тэйра кивнула и объявила, что сможет сама найти дорогу до ворот.
Она вышла в сад, вдыхая влажный воздух и остро сожалея о том, что не решилась в эту ночь идти к Тайто Эрлу, вместо того, чтобы витать в бесполезных грёзах рядом с этим наивным мальчиком.
— Прекрасный Мечтатель, — зачем-то произнесла она вслух и почувствовала, как в груди что-то больно сжалось. — Ох, как же тебе подходит это прозвище.

URL
2012-01-03 в 11:00 

Вансайрес
...ну а что – вот представь – что б если вдруг лазурными стали травы, а зелёными стали – песни?
***

Когда она вернулась к нему месяца через полтора, на дворе уже стояло раннее лето.
Произошло это, в общем-то, почти случайно.
Почти случайно Тэйра выпросила у хозяйки поручение, которое привело её к Алым Воротам, почти случайно она свернула на аллею, ведущую направо. Как во сне она толкнула знакомую калитку, теперь сплошь увитую цветами, большими, бархатистыми, источавшими дурманный аромат.
Слуги праздно шатались по огромной территории, занимаемой домами и павильонами семьи Санья, и Тэйре не составляло труда проскальзывать между ними незамеченной, но она была зла на себя за то, что делает всё это.
Единственное, что заставляло её идти вперёд — это нежелание поворачивать назад; раз решившись на что-то, она не любила отступать. Весь вопрос был в том, чтобы решиться.
«И что я ему скажу? — раздражённо думала Тэйра. — Что собиралась в гости к своему любовнику, однако случайно перепутала дорогу и оказалась у него?»
Однако когда она всё-таки толкнула двери знакомой спальни, этот вопрос перестал существовать.
Как и все остальные эмоции, которые она испытывала.
Никандо Санья сидел на полу перед низким столиком и что-то делал — что именно, Тэйра не могла понять, потому что длинные тёмные волосы, распущенные и частью перекинутые через плечо, закрывали его лицо, и ей был виден лишь кончик носа.
Тэйра закрыла двери, скрестила руки на груди и с независимым видом встала на пороге.
Никандо вскинул голову и радостно ей улыбнулся, как будто давно ждал её появления и ничуть ему не удивился.
— Смотрите! — воскликнул он, поднявшись на ноги и протягивая ей что-то. — Это для праздника Тысячи Солнц.
Этот праздник проводился в самом начале второго месяца Воды, в разгар лета, и совпадал с днями солнцестояния. Для него готовили множество фонарей, бумажных и тряпичных, украшенных самыми разнообразными узорами; это приходилось делать каждый год, потому что после окончания церемоний всё приготовленное для них безжалостно выбрасывали или сжигали. Тэйре всегда претил этот праздник именно этим, с её точки зрения, расточительством — зачем делать что-то, что после сам же и разрушаешь, зачем прикладывать усилия, которые не принесут плодов?
— Так ты ещё и рукодельник, — сказала она с нервным смешком, рассматривая бумажный фонарь, украшенный сверху бахромой и узорами из бисера, жемчужин, тонких ленточек. Фонарь был разрисован разными символами и знаками, а также украшен фигурой причудливо изогнувшегося дракона — Тэйра сильно подозревала, что рисунок тоже сделан рукой Никандо.
— Ну да, — ответил тот с какой-то наивной гордостью. — Я много чего умею, много чего люблю.
«А меня?» — хотелось спросить Тэйре.
— Когда ваша свадьба? — спросила она вместо этого любезным тоном. — Как проходит подготовка к церемониям?
Никандо посмотрел на неё укоризненно — как будто она была ему что-то должна! — однако ответил ровно и приветливо.
— Вероятно, в начале осени. Моя будущая жена любит это время года, да и я сам тоже.
— Она ведь также ваша двоюродная сестра? — расспрашивала Тэйра с видом самой искренней заинтересованности.
— Да, мы знаем друг друга с детства, — с готовностью отвечал Никандо. — Она очень хороший человек… И любит меня, как никто.
Тэйра отложила фонарь, который до этого бессмысленно вертела в руках, и, зачем-то взяв руку Саньи в свою, стала её пристально разглядывать.
— Увлекаетесь хиромантией? — весело спросил Никандо. — Ну и что мне обещают линии на ладони?
Она молчала.
У него была маленькая ладонь, но длинные пальцы, сейчас заляпанные краской и исколотые иглой. Тэйра также видела — ещё в самую первую встречу заметила! — что он обладает дурацкой привычкой грызть ногти и откусывать себе заусенцы, так что добрая часть пальцев кровоточила.
Ей хотелось дотронуться до воспалённых мест и как-то облегчить боль, но она всё ещё не была жрицей и не знала, как это делать.
— Линии на вашей ладони говорят, что вы будете счастливы в браке, — наконец, ответила Тэйра на вопрос. — С вашей замечательной сестрой.
— Это я и сам знаю, — сказал Никандо, отвернувшись. — И без всяких линий.
Несколько минут они молчали.
Потом он мягко высвободил руку и, вернувшись к своему столику, принялся сортировать и аккуратно раскладывать в разные стопки те вещи, которые использовал для украшения фонаря: листы атласной и золотой бумаги, разноцветную пыльцу, обрезки шёлка, ленты, жемчужины, бумажные цветы.
— Знаете, а ведь у меня уже была жена, — вдруг сказал Никандо, не поворачиваясь к Тэйре и не прекращая своего занятия.
Та опешила.
Несмотря на всю свою сдержанность и умение притворяться, она не смогла бы сейчас скрыть отвисшую челюсть и изумлённо вытаращенные глаза, если бы он повернулся.
Это он-то?! Этот шестнадцатилетний мальчик, которого все вокруг считают образцом невинности и мечтают сорвать «первый поцелуй» с его губ?!
Но Никандо не повернулся, и Тэйре удалось совладать со своими чувствами.
— Вот как, — сказала она таким тоном, как будто это известие не представляло из себя ничего из ряда вон выходящего. — И где же она сейчас?
Он выпрямился, но продолжал стоять к ней спиной.
— Ну… у нас всё расстроилось. Я ведь довольно сложный человек. Мало кто может вынести мои постоянные перепады настроения, а также те периоды, когда мне хочется выгнать всех людей из дома, включая слуг, а после немедленно покинуть этот бренный мир, полный страдания и зла, иными словами, совершить самоубийство. Наиболее зверским способом из возможных, — Никандо рассмеялся, но не слишком весело.
«Сложный он человек. Как будто бы кто-то здесь простой», — сердито думала Тэйра.
— Короче говоря, она отправила меня обратно, — закончил Никандо. — Дала мне развод. Я этого тоже хотел, но тогда всё равно страдал, конечно… В то сложное время Исия, моя теперешняя будущая жена, очень меня поддержала. Я ей безмерно благодарен.
Развод был довольно редким случаем; это считалось позорным делом, и мало какая жена на это решалась — если, конечно, не имела места измена.
Но, вероятно, с семьей Санья посчитали за наилучшее не связываться, и тихо-мирно разрешили сложную ситуацию вдали от чужих глаз, а потом каким-то образом замяли тему.
— Постойте, но разве ваша жена не была тоже Саньей? — вдруг удивлённо спросила Тэйра, невольно выдавая свои мысли.
Никандо усмехнулся.
— В том-то и дело, что нет. Я вечно выбираю себе неподходящую пару.
Это был настолько явный камень в её огород, что Тэйра ощетинилась. Но пока она пыталась придумать какую-нибудь колкость побольнее — что-то такое, язвительное и умное, хлёсткую фразу, которая поставит этого Санью на место и покажет ему, что не один он здесь с таким сложным характером, разносторонним умом и прочими достоинствами, и вообще это ещё вопрос, кто для кого неподходящая пара, Никандо закончил прибираться и повернулся к ней лицом.
— Можно мне рассказать вам ещё кое-что?.. — спросил он, доверчиво и печально глядя на неё своими прозрачными зелёными глазами.
Тэйра открыла рот, потом закрыла, передёрнула плечами, попятилась и села в кресло, стоявшее в углу комнаты.
Он воспринял это как знак согласия и, опустившись перед ней на пол, уткнулся лицом в её колени.
— Я до ужаса боюсь земляных червей, — говорил Никандо глухо, так что Тэйра едва могла его слышать. — Это самый страшный мой кошмар, и никто его не понимает. Каждый раз, как я вижу, как они закапываются в землю, вздымая фонтанчики грязи, всё во мне переворачивается, меня начинает тошнить. Знаете, что это за ужас — просыпаться в прекрасном настроении, любить весь мир, а потом выходить в сад, чтобы полюбоваться цветами, и видеть то, что моментально застилает глаза чёрной пеленой и забирает из мира все краски, всю радость, весь свет? Если бы у меня был выбор — умереть или взять в постель земляного червя, я бы без малейшего колебания выбрал первое.
Тэйра могла бы воспринять это как эдакое шутливое признание в своей маленькой слабости, если бы не тон, которым он это произносил — так, как будто открывал ей свою самую страшную и позорную тайну.
Но его всего трясло от этого признания, и она не понимала, что думать, одновременно чувствуя, как его дрожь передаётся и ей, безо всякого на то повода.
Земляные черви… она даже не представляла, как они выглядят.
— Ну, ну, не надо так расстраиваться, — наконец, сказала она в замешательстве, не представляя, что её можно сказать, и успокаивающе похлопала Никандо по спине.
Он тяжело дышал, как раненое животное, с трудом добравшееся до ручья, чтобы сделать глоток воды, однако обнаружившее на его месте лишь пересохшее русло.
Тэйра чувствовала, что он разочарован её реакцией, и злилась на него за то, что он чего-то от неё ждёт, и на себя за то, что не может, при всём своём уме, это «что-то» отгадать.

URL
2012-01-03 в 11:01 

Вансайрес
...ну а что – вот представь – что б если вдруг лазурными стали травы, а зелёными стали – песни?
Но вот он несколько успокоился, однако по-прежнему не отнимал лица от её коленей.
Тогда Тэйра, зачем-то вскинув голову и внимательно глядя в потолок, хотя ей нечего было там рассматривать, медленно подняла руку и очень осторожно, почти невесомо коснулась волос Никандо, а потом его шеи и яркой, вытканной бабочками накидки, прикрывавшей спину. Он замер и не шевелился, и даже, казалось, перестал дышать, потому что, видимо, понимал — если пошевелится, то она уберёт руку.
Постепенно она осмелела. Ей было и смешно, и страшно, и захватывало дух, как будто она шла над пропастью по натянутой над нею тончайшей нити. Она не умела и не любила проявлять нежность, но сейчас делала робкие попытки, чувствуя себя и глупой, и неуклюжей, и хорошей.
Вдруг Никандо засмеялся и, схватив её руку, прижался к ней губам, а после отпустил и обхватил её колени, сильнее вжимаясь в них лицом.
Тэйра почувствовала, что он расслабился, и ощущение скованности, владевшее ими обоими, как будто спало.
«Что, он только этого на самом деле хотел? — подумала она в недоумении, но без неприязненного чувства. — Чтобы я его погладила?»
Она не понимала его совершенно, но в то же время ей было приятно, что ему хорошо.
Чуть позже, распрощавшись с Никандо, Тэйра шла по улице, чувствуя прилив сил и энтузиазма.
— Это было ужасно, — почему-то вслух сказала она, хотя никогда не отличалась склонностью к разговорам самой с собой. — Хуже, чем тот разговор о поэзии и литературе, много хуже!
И в то же время она прекрасно знала, что придёт на следующий вечер за тем же самым.
Так и произошло.
У них случилось ещё несколько встреч, во время которых всё повторилось: Тэйра сидела в кресле, а Никандо — у её ног, уткнувшись лицом в её колени.
Он признался ей и в других вещах, которые казались бы остальным смешными и несерьёзными, но она теперь знала, что это только для всего мира подобные мелочи не имеют значения, а для него — наоборот.
Она поднимала руку и гладила его по волосам, а, чуть позже, набравшись смелости, попыталась и отвечать на его признания. Осторожные слова, наводящие вопросы, тщательно выбираемый тон — это было трудно. У Тэйры было ощущение, что она идёт с закрытыми глазами по полю, начинённому взрывчаткой, и в любое мгновение земля под ней может рухнуть; ориентироваться приходилось лишь на некое смутное, едва уловимое чувство — ну и на реакцию Никандо, конечно.
Зато его реакция, какой она была!
Каждый раз, когда ей удавалось найти нужное слово, верный тон, он вздрагивал, как от сладкой дрожи, улыбался с совершенно безумным видом, глубоко вздыхал, едва сдерживая мучительный стон, и её обдавало совершенно физической волной его любви, страсти и благодарности. И ей хотелось продолжать — делать это ещё и ещё, находить ещё более точные слова, добиваться от него ещё более полной отдачи, вторгаться в него, вырывать у него крики боли и желания.
В конце концов, Тэйре удалось подобрать верное определение тому, что между ними происходило.
«Будь я проклята, если это называется не «заниматься любовью», — подумала она. — Я его беру, он мне отдаётся…»
Мысль эта вызвала у неё сладкую, жаркую дрожь, хотя прежде это понятие было связано для неё лишь с тем, чем они занимались с Тайто Эрлу — жаркие стычки, больше похожие на драку, быстрая разрядка — и она не придавала ему большой важности.
С Тайто Эрлу тоже пришлось раз увидеться — случайно.
Она проходила мимо Срединной Стены, он в тот день дежурил и увидел её. Прежний мир с привычным мироощущением на мгновение вернулся к ней, и она ощутила себя так, как будто попала из чана с горячей водой в чан с холодной. Эрлу ухмыльнулся.
— Ну что, он уже твой, и с потрохами? — поинтересовался он лениво.
«Скорее, наоборот, — подумала Тэйра, впервые ощутив неудовольствие от этой мысли. — К сожалению».
— Между нами ничего нет, — сказала она вслух, пожав плечами.
И мысленно добавила:
«Да, мы только трахаем друг друга в душу каждый вечер. А помимо этого нет, ничего».
— Да-да, — усмехнулся Эрлу, явно не поверив. — Возвращайся, как наиграешься.
Тэйра молча прошла мимо и, лишь оказавшись от него на расстоянии квартала, произнесла вслух, почти неосознанно:
— Вернусь, куда я денусь.
И испугалась этой мысли, и отбросила её. И всё снова стало, как прежде — точнее, как никогда раньше, как было у неё только с ним.
«Но почему я? — подумала она однажды. — Что бы там ни говорил Эрлу про моё тщеславие, а я не питаю иллюзий, что являюсь единственным на земле человеком с мозгами. Почему он выбрал именно меня?»
Тэйра была, разумеется, высокого о себе мнения, и приятно было думать, что Никандо Санья сумел разглядеть всё то, что в ней скрыто, под прикрытием некрасивой внешности, неблагородного происхождения, грубоватых манер и прочего, но в то же время её не оставляло ощущение некой незаслуженности, случайности этого подарка.
Это было, как если бы на неё посреди чистого поля свалился с неба мешок с деньгами.
Приятно, спору нет, но Тэйра, как никто, знала, что мешки с деньгами с небес не падают, а достаются потом и кровью, после многолетних усилий.
В тот вечер она вернулась домой особенно поздно и получила от госпожи Сиды злобный выговор.
Госпожа ругалась, топала ногами и кричала: Тэйра в последнее время стала совершенно рассеянной, ленивой, безответственной, все дела делает плохо, шляется без конца по улицам, её никогда нет на месте, когда она нужна, и волосы она теперь заплетает плохо, и в прошлый раз подала ей не ту накидку, которую она хотела!
Тэйра слушала с безразличным видом, и все слова отскакивали от неё, как горох.
Задуманный ею план совершался где-то вдалеке от неё, и ей не было до него никакого дела.
Дождавшись момента, когда госпожа выдохлась и исчерпала запас своих обвинений, Тэйра пожала плечами и ушла в свою комнату.
Там она легла на постель и, вытащив свою шкатулку, достала из неё прядь волос Никандо Саньи.
Он никогда не мог бы стать её мужем; смешно было даже подумать о том, чтобы он ушёл из своего богатого дома к ней — у которой никакого дома не было вообще. Санья никогда бы его не отпустили, а если бы даже и отпустили, то это — как он там сказал — «расстроилось» бы в первый же день. Что бы она стала делать с ним, таким мечтательным, таким уязвимым, таким не от мира сего, в реальности, с её жестокостью, её гонками на выживание, её грязью и её законами, не имеющими ничего общего с волшебными сказками, которые он любил?
Нет, он никогда бы не мог стать её супругом.
И поэтому это было то, о чём с лёгким сердцем можно было помечтать.
Тэйра представила, что он здесь, что он каждый день просыпается с ней в одной постели. Что каждое утро начинается для неё с того, что она видит взгляд его зелёных глаз, ещё слегка затуманенный после сна и оттого как будто подслеповатый, его сонную улыбку, его подвижные пальцы, пусть даже ободранные и обкусанные, как у ребёнка простолюдинки, знать не знающей о манерах и приличиях.
Спит он, наверное, с распущенными волосами, и под утро всё это богатство превращается в чёрти что; чрезмерно длинные пряди спутываются, и страшно представить, сколько времени ей бы требовалось каждое утро, чтобы расчесать его. Но она бы, конечно, это делала, потому что не позволила бы ему отстричь ещё хоть одну прядь, в какой бы невообразимый колтун она ни превратилась. И ей бы, конечно, пришлось помогать ему мыть волосы, потому что один бы он не справился при всём желании. Простолюдинам, чей день с рассвета и до заката занят работой, нечего даже мечтать о такой причёске, для ухода за которой потребуется половина дней в неделе, но, опять-таки, отрезать всё это она не позволит Никандо ни за что.
Ещё у него с утра, наверное, слегка помятый вид. На правой щеке — потому что он любит спать на правом боку — отпечатываются следы от подушки, и выглядит он смешно и трогательно. Он встаёт поздно, а она рано, и вот она бы поднималась с рассветом и несколько часов просто смотрела на то, как он спит.
А потом бы вскакивала, умывалась ледяной водой, обходила их скудный огород, возвращалась и громко кричала:
— Подъём!
Он бы ворочался, лепетал что-то маловразумительное, умоляя дать ему ещё поспать, обнимал подушку и с блаженным видом переворачивался на другой бок. Тогда она, для виду помучив его ещё немного, снова забиралась бы к нему в постель.
Он вечно мёрзнет, поэтому спит в одежде и под несколькими одеялами, и под утро становится жарким, как печка — дотронься до него и обожжёшься. Но для неё это и хорошо, потому что она только что умывалась ледяной водой и бродила по заснеженному двору, и руки у неё замёрзли. Поэтому она просовывает их под полы его халата и безжалостно греет об его обнажённую кожу. Он вскрикивает во сне и смешно дёргается, однако позволяет ей делать всё это, а потом поворачивается к ней лицом, притягивает к себе, и они продолжают спать в обнимку — сплетясь руками и ногами и опутанные его чёрными волосами, как будто лозами волшебного дерева, или же теми невидимыми нитями, которые протянулись однажды в беседке и связали их навсегда.
Как бы удивительно он смотрелся в её тёмной, бедно обставленной комнате — он, в его цветастой шёлковой накидке, на которой распускаются магнолии и порхают бабочки. Как будто существо из другого мира, живая страница из книги волшебных сказок, дух, вылетевший из лампы и согревший, осветивший всё вокруг. Снаружи бы выл ветер, мела вьюга, и ломило бы пальцы от лютой стужи, но она бы заходила в свой дом — в свой настоящий дом — и видела его, сохранившего в своих глазах всю зелень растительного мира, и, вероятно, созданного для того, чтобы весна не умирала даже в самые тёмные и холодные зимние дни.
Яростно закусив губу, Тэйра почувствовала вкус крови; она сжала прядь отрезанных волос с такой силой, что костяшки пальцев побелели.
Если бы кто-то видел её в этот момент, то решил бы, что она замышляет зверское убийство — или же представляет во всех деталях, как совершает его.

URL
2012-01-03 в 11:03 

Вансайрес
...ну а что – вот представь – что б если вдруг лазурными стали травы, а зелёными стали – песни?
Вдруг в дверь постучали; Тэйре принесли записку, в которой почерком Никандо Саньи было написано: «Приходи пожалуйста, мне очень плохо».
Она вскочила с постели и ринулась в коридор.
Госпожа Сида в гостиной бросилась ей наперерез; мельком Тэйра успела увидеть её дрожащие пухлые губки и наполненные слезами маленькие, поросячьи глазки.
— Тэйра, ты мне срочно нужна, ты не представляешь, что случилось… — заверещала она и попыталась было схватить свою служанку за руку, но та оттолкнула её с такой силой, что госпожа, не удержавшись на ногах, повалилась на пол, как кукла-неваляшка.
Это было бы смешно, если бы Тэйра могла сейчас смеяться.
— Отцепись от меня, дура, — прошипела она. — Решай свои проблемы сама, толстая лентяйка!
Уже потом, на улице, Тэйра поняла, что только что сделала, и тело её сотрясла крупная дрожь, но времени останавливаться, и задумываться, и предаваться размышлениям о порушенной жизни не было.
Она прибежала в дом Санья и распахнула двери спальни Никандо, но его там не было.
Охваченная новой волной панического ужаса, Тэйра бросилась искать его по всему дому, распахивая одну дверь за другой, и только чудо спасло её от того, чтобы быть замеченной кем-то из слуг или членов семьи Санья.
Но вот она, наконец, нашла Никандо.
Он был в небольшом домашнем храме, устроенном в покоях на втором этаже дома; алтарь перед позолоченной статуей Великой Богини был засыпан свежесрезанными цветами, и вокруг него повсюду горели свечи.
Никандо сидел на полу на коленях, едва одетый, с растрёпанными волосами, и тело его сотрясала крупная дрожь. По его бледному лицу катились капли пота, а, возможно, и слёзы, влажные пряди волос прилипали ко лбу, взгляд был тусклым и невидящим.
«Он увидел земляного червя», — почему-то сразу решила Тэйра и, успокоившись, отступила к порогу.
Сердце её всё ещё бешено колотилось, не успевая за мыслями и чувствами, однако ужас схлынул, уступив место злости и какому-то даже отвращению.
Как он может до такой степени поддаваться своим чувствам, показывать то, что с ним творится, быть настолько несдержанным и слабым?
Она подошла к Никандо и, дотронувшись до его плеча, даже сквозь несколько слоёв одежды почувствовала, что всё его тело покрыто испариной.
— Встаньте, — сказала Тэйра ровно. — Возьмите себя в руки, в конце концов.
Он посмотрел на неё растерянно и одиноко.
— Мне очень плохо… — повторил Никандо то, что написал в записке, однако теперь это уже не произвело прежнего эффекта.
— Терпите, — посоветовала Тэйра с бессознательной жестокостью. — Как будто бы кому-то хорошо.
Он вздрогнул и побледнел ещё больше, однако, не глядя на неё, поднялся на ноги.
Тэйра подхватила его под дрожащую руку и повела обратно в спальню.
По дороге злость, владевшая ею, тоже схлынула, и ей захотелось сделать что-то, чтобы загладить эффект от своих суровых слов — к счастью, Никандо не умел долго обижаться, это она уже поняла.
Усадив его на постель и поправив на ней подушки, Тэйра встала перед ним и принялась рассеянно заплетать одну из его длинных прядей в косичку.
— А теперь вам надо выпить горячего вина, — сказала она самым доброжелательным тоном. — Знаете, такого с мёдом, с лимонной и апельсиновой цедрой, с корицей и гвоздикой, с кусочками яблока и мускатным орехом? Это очень вкусно. Если бы вы сейчас были у меня, я бы вам приготовила.
Никандо по-прежнему не смотрел ей в глаза, однако уголок его рта дёрнулся.
Какое-то время он выглядел как человек, который мучительно борется сам с собой.
А потом вдруг как-то неуклюже встрепенулся, подался вперёд, и, обхватив Тэйру всё так же сильно дрожащими руками, вжался лицом ей в живот.
— Я хочу заняться с тобой любовью, — сказал он.
Тэйра окаменела.
— По-настоящему, а не только так, как раньше, — продолжал Никандо, дрожа от волнения. — Я так хочу этой близости, чтобы никакой преграды между нами не стояло, чтобы почувствовать тебя всю. Но ты постоянно отгораживаешься от меня, и, хоть я для тебя открыт, ты для меня — нет. Почему? Если бы ты знала, как ты меня измучила…
Она стояла, не шевелясь и не пытаясь скинуть с себя его рук
Он поднял взгляд и увидел, что она смотрит куда-то сквозь него таким же окаменевшим, неподвижным взглядом, каким было её тело.
Лицо его перекосилось и, казалось, он хотел отпрянуть, однако передумал и глубоко вздохнул.
— Давай сделаем это хотя бы раз, — попросил Никандо. — Хотя бы раз дай мне это почувствовать, а потом будь что будет… Не молчи. Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь.
Тэйра пересилила себя.
— Ну, так как вам моё предложение насчёт глинтвейна? — спросила она.
Никандо отшатнулся. Он посмотрел на неё таким взглядом, как будто увидел нечто, совершенно не доступное его пониманию — существо из потустороннего мира, или какое-то крайне редкое, доселе невиданное животное.
И вот на этом бы надо было всё закончить, но его лицо внезапно перекосилось от отчаянной решимости — решимости утопающего, которому уже всё равно.
— Я ведь тебе не неприятен, правда? — отрывисто спросил Никандо, поднимаясь на ноги.
Тэйра сделала попытку улыбнуться.
— Не неприятен.
Он придвинулся к ней с явным намерением поцеловать, однако не решился и замер, приблизившись вплотную. Она чувствовала его дыхание на своём лице, видела его широко открытые, немигающие глаза с неестественно расширившимися зрачками, заполнившими собой всю радужку, так что от привычного зелёного цвета не осталось и следа, и теперь глаза Никандо были, как и положено для Саньи, почти совершенно чёрными.
— Ну пожалуйста… — снова попросил он безжизненным тоном.
Тэйра с некоторым трудом отодвинулась, шагнула к постели, опустилась на неё и легла на спину, уставившись в потолок всё тем же ничего не выражавшим взглядом.
Никандо наклонился над ней, и его волосы посыпались вперёд, укрывая их мерцающим тёмным пологом, сквозь просветы в котором причудливо лился свет многочисленных светильников и ламп, развешанных по комнате. Тэйра как-то отстранённо разглядывала его шёлковую накидку, касавшуюся её тела — ту самую, вытканную цветами и порхавшими над ними бабочками.
Взгляд потемневших зелёных глаз был горек, как полынная настойка.
— Уходи, — наконец, сказал Никандо.
Тэйра вывернулась из-под него, встала на ноги и вышла из комнаты. Оглянувшись напоследок, она увидела, что он сидит на постели, низко опустив голову, и бессмысленно теребит кончик одной из своих длинных прядей.
На улице она несколько пришла в себя.
Нет, в её голове по-прежнему не было ни одной мысли, но ощущения, что произошло нечто непоправимое, тоже не было. Наоборот, она как-то даже взбодрилась и шла под пронизывающим холодным ветром — первым предвестием приближавшейся осени — весело и чуть ли не напевая себе под нос. Какой-то своей частью Тэйра прекрасно помнила, что за несколько часов до этого высказала глупой госпоже Сиде всё, что на самом деле о ней думала, и это, несомненно, должно было стать концом её карьеры, а также остальных жизненных планов.
Но, как ни странно, это даже не слишком её тревожило.
«Как-нибудь всё устроится, — подумала она. — Начну всё с начала».
Но судьба снова готовила ей сюрприз, и в том доме, в который она вернулась, чтобы взять расчёт и уйти навсегда, её ждало совсем не то, чего она ожидала.
Вместо Сиды Тэйру встретила госпожа Вэнсан и, захлёбываясь слезами, рассказала о том, что случилось: она только что узнала, что дочь много лет её обманывала. Водила шашни чуть ли не со всеми молодыми аристократами столицы, а теперь, что самое ужасное, ждёт ребёнка. Сида при этом утверждает, что беременна быть ну никак не может, потому что всё время пила напиток жриц, но лекарша заявляет однозначно! Хуже того, благодаря этой уверенности Сиды, что такое невозможно, срок уже слишком поздний, чтобы можно было что-то исправить… И что же делать с приготовлениями, с тем, что она уже всё устроила так, чтобы Сида стала ученицей в Храме?!
Если теперь отменить всё, предать огласке — а это неизбежно, потому что столичные сплетники вцепятся в любой невинный слух, как стервятники в свою добычу, и в конечном итоге докопаются до правды — то этот будет страшный, невероятный, чудовищный скандал, после которого всё будет кончено!
Нет, она лучше умрёт сама и убьёт Сиду, чем быть посмешищем для всей столицы до конца жизни!
И госпожа Вэнсан зарыдала.
Тэйра слушала её, чуть дрожа от напряжения, нетерпения и столь знакомого ей азарта. С самых же первых слов она поняла, что произошло то, чего она так долго ждала и добивалась, и что она собственными руками терпеливо готовила столько месяцев.
Тот невероятный шанс, который даётся раз в жизни — изменить всё, преобразить свою жизнь, шагнуть на ступеньку вверх — был перед ней открыт.
Наконец-то её усилия принесли заслуженные плоды.
И, очень осторожно, Тэйра сказала:
— Не нужно так убиваться, госпожа. Может быть, ещё можно что-то сделать? Будучи беременной, Сида, конечно же, никак не может отправиться в Храм. Но если бы как-то замять эту ситуацию, устроить так, чтобы ни у кого не возникло и тени подозрения… К примеру, отправить вместо Сиды в Храм другую девушку; ведь во дворце никто точно не знает, как она выглядит. А госпожа Сида отправилась бы в провинцию, чтобы там дать жизнь своему ребёнку, и это, надо сказать, было бы для неё достойным наказанием. Потом, через несколько лет, она сможет вернуться: столице не будет дела до позапрошлогоднего скандала. Что же до той, другой девушки в Храме, то, при посвящении в жрицы она потеряет и своё имя и всё, что связывало её с прежней жизнью. Она станет Безымянной, и столько лет спустя никто уже и не станет разбираться в том, каким образом она была связана с Сидой Вэнсан, и была ли связана с ней вообще.
— Отправить вместо Сиды другую девушку? — спросила госпожа Вэнсан, глядя на Тэйру, как на свою спасительницу и благодетельницу. — О, Тэйра, если ты её для меня найдёшь, то проси, что угодно, я всё для тебя сделаю…
И Тэйра с видом человека, который соглашается на большую жертву, сказала, что не нужно никого искать, потому что эта девушка стоит сейчас перед своей госпожой.

URL
2012-01-03 в 11:04 

Вансайрес
...ну а что – вот представь – что б если вдруг лазурными стали травы, а зелёными стали – песни?
Она, конечно, понимала, что её план довольно рискован, и что в нём много несовершенств — начиная с того, что она и сама не является девственницей, и заканчивая тем, что в Храме есть Мадэлина Санья, которая однажды её видела.
Но что-то подсказывало Тэйре, что её ждёт успех: что она с лёгкостью проплывёт мимо всех препятствий, счастливо избежит всех подводных камней и доберётся до того берега, на который столь отчаянно стремилась.
Потому что это был тот шанс, который даётся раз в жизни.
Шанс совершить невозможное.
Все последующие дни Тэйра находилась в оживлённом, приподнятом настроении, и была приятно напряжена, как пантера, готовящаяся к прыжку. С госпожой Сидой она не виделась, и это было к лучшему — Тэйрой владело нехорошее подозрение, что, при всей своей недалёкости, Сида всё-таки сможет сообразить, почему оказалась беременной, несмотря на напиток жриц.
Ведь напиток-то этот всегда покупала её доверенная служанка…
Но вот пришёл тот момент, когда приготовления к одновременному отъезду — Тэйры в Храм, а Сиды в провинцию — были закончены, и в этот день Тэйра впервые вспомнила о Никандо Санье. Ей стало нехорошо; к горлу что-то подкатило, как будто бы лёгкая тошнота.
Она решилась повидаться с ним на прощание. Не объясняться с ним, нет — но просто взглянуть на него в последний раз.
Набросив привычную тёмную накидку с капюшоном, которая делала её совсем безликой — а скоро она ещё станет и безымянной — Тэйра вышла на улицу, на которой светило яркое солнце. Она, сама не зная почему, предпочла бы дождь, но погода была безоблачной, тёплой, ясной.
Ранняя осень вступила в свои права и позолотила деревья яркой краской. В воздухе было разлито пронзительное ощущение грусти, какое бывает лишь в это время года — когда природа одевает на прощание свой самый красивый и праздничный наряд, чтобы затем убрать его в дальний ящик на время долгих, холодных зимних месяцев.
Подойдя к знакомой калитке, Тэйра толкнула её, но она не поддалась.
Похолодев, она попыталась ещё раз, и тут-то окончательно удостоверилась, что калитка заперта.
«А он ведь обещал…» — промелькнуло у Тэйры в голове, и ей показалось, будто её ударили.
Сама не зная чего, она ждала, вцепившись руками в прутья решётки и глядя в сад, весь засаженный клёнами и нынче ярко-алый от осеннего багрянца.
Вдруг ей послышались голоса, и она, торопливо обогнув забор, увидела их. Никандо, одетый в длиннополый, изумрудно-зелёный халат, подбитый тёплым мехом, сидел в кресле-качалке с книгой, и лица его Тэйра не могла разглядеть, но ясно видела пальцы, переворачивавшие страницы и казавшиеся на фоне меховой оторочки рукава совсем тоненькими.
Рядом с ним стояла высокая женщина в роскошном тёмно-голубом платье с золотой оторочкой, и сердце у Тэйры сжалось, потому что она сразу же поняла, кто это такая.
Время от времени Никандо переговаривался о чём-то со своей собеседницей — слова до Тэйры не долетали — и они над чем-то смеялись; утешало только то, что смех у него был печальный, под стать осенней грусти.
Тэйра стояла и смотрела на него, но вот он поднялся и ушёл со своей книгой в дом, а женщина, наоборот, осталась в саду.
Она заметила Тэйру у ограды и пошла к ней навстречу.
Это была красивая женщина — настоящая Санья; её длинные иссиня-чёрные волосы были закручены в причудливый свободный узел, украшенный многочисленными шпильками и драгоценностями, и переливались в солнечных лучах. У неё был вид женщины, которая сознаёт своё непоколебимое превосходство и даже знать не желает о сопернице; у неё был гордый и решительный, но в то же время открытый взгляд, и любезная, но отнюдь не неискренняя улыбка.
Было ужасно смотреть на эту красавицу и сознавать, что вот она, та, с кем Никандо — «одного поля ягоды». Потому что, при всей своей непохожести, они оба были Санья, и, вероятно, в этом обычае — сочетать браком выходцев из одной семьи — всё же был некоторый смысл.
— Вы что-то хотели? — спросила Исия Санья, подойдя к ограде с противоположной стороны. — Я приказала запереть восточную калитку. Оказалось, что она постоянно была открыта настежь, а так не подобает: мало ли кто может пробраться в дом, и с какими намерениями. Так что войти сюда можно только через главные ворота. Или, подождите. Вы по поводу земляных червей?
— Земляных червей? — повторила Тэйра эхом.
— Ну да. Я приказала перекопать весь сад и уничтожить их всех до единого. — Губы у Исии решительно сжались, глаза сверкнули. — Их здесь больше не будет, ни одного, никогда. Даже если мне придётся для этого перевернуть весь мир и спустить своё состояние до последней монеты. Я заказывала отравляющее средство; если вы принесли его, приходите к западным воротам, там вас встретит управляющая.
Тэйра развернулась и пошла прочь.
Вернувшись домой, она принялась укладывать те вещи, которые ещё не были собраны, и внезапно наткнулась на спрятанную под подушкой шкатулку. Руки у неё задрожали, и она хотела было выкинуть подарок Никандо Саньи, но вдруг посмотрела на себя в зеркало и передумала.
Она всё ещё боялась, что во дворце её узнает кто-то, кто когда-то видел; а ничто не меняет внешность человека лучше, чем другая причёска, особенно если он всю жизнь ходил с одной и той же.
Сняв заколку и распустив свой узел, Тэйра принялась заплетать косу, переплетая собственные пряди с чёрными прядями Никандо Саньи. Скоро её волосы закончились, а его — продолжались, и их длины хватило, чтобы обернуть эту накладную косу вокруг головы три раза, и ещё выпустить её конец на лоб вместо чёлки.
«Теперь-то меня точно никто не узнает, — думала Тэйра отстранённо. — Буду ходить так всегда».
Закончив со всеми приготовлениями, она села в карету, и экипаж повёз её в то место, в котором она должна была начать свою новую жизнь.
Проходя под Великими Воротами, Тэйра пристально глядела на стены, облицованные золотом и украшенные драгоценными камнями.
«Я, я единственная в этой стране простолюдинка, девушка из семьи лавочницы, которая сумела не только вырваться из Нижнего Города, но и очутилась здесь — в императорском саду, в Храме, в одежде жрицы. Не было больше такой, нет, и не будет, — думала Тэйра, и её сотрясала дрожь. — Какой путь я прошла, по какой лестнице вскарабкалась, и вот я, наконец, на самой её вершине… Впрочем, нет. Вершина будет тогда, когда я смогу победить Мадэлину Санью».
И она обрела прежний азарт в стремлении во что бы то ни стало доказать своё превосходство былой сопернице.
Но Небесной Птички не было в эти дни в Храме: говорили, что её отпустили в родной дом, чтобы она могла присутствовать во время свадебных церемоний брата.
Тэйра ждала её, осваиваясь в новых условиях. Сбывались её лучшие предчувствия: почти невыполнимый план воплотился в жизнь без сучка и задоринки, никто ни о чём не подозревал.
«Я стану жрицей, я достигну могущества, и тогда будь ты, Исия, хоть трижды его законной женой и Саньей с деньгами, красотой и властью, я отберу его у тебя…» — подумала Тэйра однажды.
И тут же опомнилась: это были не те мечты, которым следовало предаваться.
Наконец, было объявлено о том, что Мадэлина возвращается.
Она приехала поздней ночью, когда все, кроме прислужников, уже спали, и в императорском саду горели редкие огни, но Тэйре было не привыкать не спать по ночам. Она успела разузнать и выучить дорогу до комнат Небесной Птички и хотела увидеть её — показать ей себя — первой, однако, не утерпев, отправилась прямо к тому месту, где останавливались экипажи.
Дул пронизывающий ледяной ветер, но Тэйра не чувствовала никакого холода, пока торопливо шла по аллее в своей тонкой и одноцветной, однако сшитой из дорогого материала накидке — той одежде, которую носили жрицы. Жар азарта подогревал её, и к тому же она ещё специально предавалась воспоминаниям о Мадэлине — о её волшебстве, о прекрасных картинах, которые она создавала из воздуха.
Только подождите: она, Тэйра, научится не хуже.
Лунный свет заливал площадку, когда на ней остановилась карета, и из неё выпорхнула Небесная Птичка, прижимавшая к груди огромное множество свёртков — в первое мгновение Тэйра подумала, что это, наверное, подарки, которые ей вручили родственники.
Хотя, казалось бы, одаривать должны были Никандо Санью и его супругу…

URL
2012-01-03 в 11:05 

Вансайрес
...ну а что – вот представь – что б если вдруг лазурными стали травы, а зелёными стали – песни?
Тэйра, дрожа, выступила из темноты.
Взгляд лиловых, мерцающих глаз скользнул по ней, но Мадэлина её не узнала.
— А вы, вероятно, новая ученица, так? — спросила она приветливо. — Рада познакомиться, будем подругами. Я вот только что из родного дома, видите, сколько всего с собой привезла.
— Это подарки? — осведомилась Тэйра, не ожидавшая столь ласкового приёма.
— Подарки? — переспросила Мадэлина. — Нет, что вы. Хотя… можно сказать и так. Это то, чем меня брат одаривает, всегда, с самого детства. Стихи, сказки, легенды, песни, пьесы…
Тут только Тэйра заметила, что свёртки в её руках были ничем иным, как многочисленными свитками бумаги.
— Вы когда-нибудь видели одно из моих представлений? — продолжала Мадэлина. — Я создаю и воплощаю в жизнь разные картины, но все их придумывает мой брат. Я бы без него ничего не стоила.
— Ну что вы, вы так талантливы… — возразила Тэйра в замешательстве.
— Абсолютно бесталанна, — уверенно опровергла её слова Небесная Птичка. — Брат просто любит находиться в тени, я уж и не знаю, что с ним сделать, чтобы вытащить его оттуда. Я знаете кто? Я просто служанка, которая показывает господам картины, созданные рукой совершенно другого человека. И, тем не менее, именно на долю служанки приходится вся слава.
И она засмеялась своим весёлым смехом, похожим на звон колокольчика, как будто это признание не стоило ей абсолютно ничего, а потом упорхнула в темноту, прижимая к себе свой драгоценный груз.
Тэйра побрела обратно, не чувствуя под собой ног.
Остаток ночи она провела на крыльце Храма, прислонившись спиной к холодной стене и бездумно глядя в тёмное, усыпанное звёздами небо. И лишь тогда, когда начало светать, и первые лучи солнца заскользили по белым мраморным ступеням лестницы, окрашивая их в нежные золотистые и розовые тона, Тэйра почувствовала, что ей нехорошо.
Она сделала шаг — и вдруг упала прямо на ступени.
Потеря сознания, обморок, внезапная слабость — это было модно, и все знатные юноши и девушки хоть раз в жизни, да пробовали изобразить подобное, а то и действительно лишались чувств, распалив себя переживаниями. Тэйра часто видела обморок — притворный или же неподдельный — со стороны и иногда задавалась вопросом, что можно при этом испытать.
Теперь она это узнала.
Но она не лишилась сознания по-настоящему: тело просто-напросто отказалось повиноваться ей, однако она всё видела, слышала и чувствовала. Она лежала, беспомощная, на ступенях мраморной лестницы и не могла ни пошевелиться, ни произнести хоть слово — так продолжалось до тех пор, пока солнце окончательно не встало, и её не обнаружили другие ученицы.
Тогда её перенесли в её комнату и позвали к ней врачевательницу.
— Как вы себя чувствуете? — спросила та.
«Как я себя чувствую? — подумала Тэйра. — Как человек, на которого обрушилась гигантская волна, сбила его с ног, сломала его дом, уничтожила всё, что он годами строил, не оставила ничего, кроме обломков, и унеслась прочь».
— Я чувствую себя хорошо, — ответила она.

Конец.


13-17 декабря 2011 г.

URL
2012-01-14 в 10:32 

Миррор
у каждого на пути свои океаны. Чтобы пересечь их нужна отвага. Это безрассудство? Может быть. Но разве можно уместить мечты в рамки?.. (с)
Странный и красивый текст и оставил после себя весьма странное ощущение. :bravo:
И Тэйра, и Никандо Санья с одной стороны заставили себя уважать - и Тэйра-то понятно за что, а Никандо - этакий творец-из-за-кулис. С другой стороны, оба же вызывают лёгкую жалость.
Мария Хаалия, спасибо. Как бы то ни было, оно чудесно. :beg: Так чудесно, что я решился и пошёл перечитывать Пророка. :wow2:

2012-01-14 в 11:37 

Вансайрес
...ну а что – вот представь – что б если вдруг лазурными стали травы, а зелёными стали – песни?
Миррор,
а Никандо - этакий творец-из-за-кулис
да, он такой)))

Так чудесно, что я решился и пошёл перечитывать Пророка.
Надо бы и мне решиться и пойти довычитать оставшиеся главы))

Спасибо.

URL
2012-12-27 в 22:27 

no rush
I'll lift you up 'cause my god's just arisen
Возлюбила "Разрушающую волну" с первого же абзаца. Не смотря на гет, эта история любви показалась мне очень и очень... такой, какой она и должна быть. Некрасивая и жестокая ГГ моментально стала мне очень близка. А Никандо - просто прелесть. Очень понравился ход с тем, что он оказался автором всех картин, которые выделывала Мадэлина. Мне показалось, что это в вашем стиле, Мария Хаалия, не знаю, почему. Прелестное произведение. Особенно восхитил конец. Уже настоятельно посоветовала ваше творчество подруге. В общем, я в восхищении. Вы - очень талантливый человек. Я это еще по Основателям поняла, но этот новый, сотворенный вашими руками мир - действительно шедевр. :beg:

2012-12-28 в 00:01 

Вансайрес
...ну а что – вот представь – что б если вдруг лазурными стали травы, а зелёными стали – песни?
no rush,
ага, здесь гет, получается, не сквинул? :)
Я вот пытаюсь найти образ женского персонажа, который бы понравился современной девушке, далёкой от этих классических стандартов нежной-прекрасной-понимающей. Буду продолжать линию некрасивых и жестоких))

Мне показалось, что это в вашем стиле, Мария Хаалия, не знаю, почем
Ну а то, это же мой основной приём - перевернуть всё шиворот-навыворот в конце текста. На самом деле, я бы хотела от него отойти и не повторяться слишком часто))

но этот новый, сотворенный вашими руками мир - действительно шедевр
Спасибо большое! Похвала авторскому миру - это самое приятное, что может быть, наверное; буду и дальше с ним работать.

URL
2012-12-28 в 00:08 

no rush
I'll lift you up 'cause my god's just arisen
ага, здесь гет, получается, не сквинул?
Здесь почему-то не сквикнул. :gigi: На самом деле, я не почувствовала ни малейшего дискомфорта. Возможно, из-за того, что характер у Тэйры все же несколько другой, и относилась она к возлюбленному не так, как Вэлис. В общем, Автор с большой буквы, вы смогли преподнести читателю эту тему так, что он не смог её не полюбить. :)

2014-05-17 в 17:38 

Ни-Аптерос
Знаешь, собака туда не дойдет одна. Но, может быть, волк сможет.(с) Балто
Очень красиво и очень тяжело :hlop:
И ещё совершенно другое восприятие мира, непривычная система образов, что ли, всегда очень цепляет и восхищает в ваших текстах, хотя внутри не приживается никак)

2014-05-17 в 17:43 

Ни-Аптерос
Знаешь, собака туда не дойдет одна. Но, может быть, волк сможет.(с) Балто
Подумала, и, наверное, самый точный образ, отражающий ощущение после прочтения - та самая разрушительная волна. но только масштабом поменьше) как будто помотала в прибое хорошенько, наглотался солёной воды, успел напугаться, а потом выбросило на берег.
У вас очень хорошие тексты.

2014-05-18 в 01:51 

Вансайрес
...ну а что – вот представь – что б если вдруг лазурными стали травы, а зелёными стали – песни?
Ни-Аптерос,
спасибо большое!
Необычная система образов - очень стараюсь)) Не только в текстах, но и в жизни находить побольше "нестандарта", хотя потом да, это оборачивается тем, что мало близости в мировосприятии с окружающими людьми.

Рада, что понравился текст, он хоть и маленький, но важный для меня.

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?
главная